1 часть
2 часть
3 часть

Да и не только романное, впрочем. Молодой драматург Пол Зиндел, столь успешно начавший свою жизнь в театре (первая же его вещь, «Воздействие гамма — лучей на выращивание маргариток», была удостоена Пулитцеровской премии за 1970 г.), выступил недавно с новой пьесой«Дамам пора спать». Драматургическая техника здесь на высоте, автор свободно и уверенно владеет подтекстом —за эмоциональным безразличием слова, порой и за иронической интонацией скрыты горечь, ощущение одиночества, зряшно прожитой жизни, отчаянное, безнадежное скорее всего стремление к теплоте живого человеческого чувства. И все — таки чего — то здесь не хватает —не хватает главного: значительности жизненного содержания. Перед нами явно выраженная камерная пьеса —собираются несколько, весьма немолодых уже женщин, перебрасываются картами, словами, признаниями… Вполне законная художественная форма, от автора никто и не требует прямо, публицистически заявленной идеи. Но все ждешь прорыва к чему — то более значительному, нежели тоска по несбывшемуся, все ждешь хоть намека на то, что внутренний смысл произведения превышает его сюжет. Но… пьеса остается в своих собственных пределах. Все это можно бы счесть рядовой неудачей, от которой не застрахован даже сильный талант, но, похоже, тут заключено нечто большее, не столь преходящее. В пьесе, в самом ее построении, есть ведь некая идея: автор сознательно сужает рамки действия, последовательно исключает из него реальное жизненное содержание, полагаясь на одну лишь силу переживания. Лишенное связи с действительными конфликтами времени, оно, однако, и само теряет значительность и объемность.
Взяв пьесу Зиндела в контексте некоторых явлений современного искусства (количество примеров можно и увеличить), видишь, что порой явно (как отчасти в книге Д. К. Оутс), порой скрыто, идет спор с художественными идеями неоавангарда. И не всегда новые аргументы обеспечивают искусству прогресс.

Так что не напрасно, по — видимому, Ирвин Шоу —вспомним еще раз о нем —оставил своего Джесса Крейга на распутье, помедлил даровать ему победу и избавление: смена эстетических устремлений и впрямь происходит сложно и непоследовательно.

И все — таки трудности преодолеваются, искусство социального реализма ищет возрождения… возрождения через действительность, через исследование сложных ее тенденций, через новые, а порой и старые, но забытые глубины жизни.

Может быть, самый убедительный тому пример —возвращение к роману того, кто, казалось, прочно с ним покончил, Джеймса Болдуина. Не просто, впрочем, возвращение —так, как написана его новая повесть«Если бы Бийл — стрит могла говорить»,—Болдуин вообще раньше не писал, даже и в беллетристической форме. В прозу его пришла и властно повела мелодию нежная, щемящая поэтическая нота. Может быть, со времен Сэлинджера не появлялось в американской литературе произведения, в котором с такой же силой, как в «Бийл — стрит», выражено было лирическое чувство автора. И при этом —острейшее, как всегда у Болдуина, и в каком угодно жанре —романе, новелле, публицистике, пьесе —социальное содержание.

… Заурядное, с точки зрения привычной американской морали событие —Фонни, темнокожего юношу — скульптора бросили в тюрьму по заведомо ложному обвинению в изнасиловании пуэрториканки. Нетрудно вообразить, какое развитие, воплощение могла бы получить такая сюжетная завязка: жестокие, на грани безумия, проклятья в адрес «белой Америки», движение в сторону идей «черной власти», «черной исключительности» и т. д.все то, что сопровождало движение негритянской прозы и драматургии в 60 — е годы и отчасти сказалось и в творчестве самого Болдуина, особенно в некоторых местах последней публицистической книги «И имени его не будет на площади». В этой позиции есть своя непререкаемая психологическая правота —дискриминация слишком больная и слишком старая проблема, но очевидно и то, что в какой — то момент подобные взгляды начали сковывать творческое воображение писателя, сужать масштабы его видения.
Разумеется, и в новой книге много страсти, ярости, отчаяния. «Этот демократический ад», «мы живем в стране подонков и убийц»такие слова нередко срываются с уст Фонни: прямое и грозное слово тоже не чужеродно стилю книги, Болдуин — публицист чувствуется и здесь. И все — таки не этими нотами определяется и содержание повести и интонация ее.

Не напрасно ведь Фонни возникает в книге чаще всего как отраженная фигура: рассказ ведется от имени его возлюбленной, невесты —Эрнестины, или попросту, как с детства все привыкли ее называть —Тиш. Ее — то голос, доверчивый, робкий, а потом все более крепнущий, набирающий силу —но неизменно сохраняющий тепло человечности —и господствует в книге. В нем —и задумчивые мелодии блюзов, и торжественность библейских песен —то, что всегда было свойственно негритянской литературе США, в нем и протест против бесчеловечности системы, в нем и твердая решимость действия, борьбы за счастье и будущее.

Подобное полифоническое бо1атство и позволяет автору резко расширить солержание маленькой, но такой емкой вещи. Она не сводится к описанию любовного сюжета, того удивительной силы чувства, которое способно противостоять постоянно рушащимся на него бедам, все это напоминает отчасти мотивы «Вестсайдской истории». «Бийл — стрит» не сводится даже и к собственно негритянской проблеме, вернее бы сказать, сама эта проблема решается теперь по — новому. Разумеется, пристрастия автора бесспорны, как очевидны и антипатии, с особенной эмоциональной силой выплескивающиеся на поверхность повествования, когда в нем возникает, допустим, фигура полицейского Белла: именно он, на чьей совести лежит уже убийство негра, швыряет Фонни в тюремную камеру, он фабрикует против него ложное обвинение. В полуживотном облике этого типа сошлось все, что так ненавистно писателю: слепая жестокость, каменная убежденность в превосходстве белой расы…

Но при всей пластической достоверности этой фигуры открытия тут нет. Оно —рядом. Сколь бы кровно близки ни были писателю люди с темной кожей, сам этот цвет перестает служить для него знаком безусловного человеческого достоинства. С большой силой откровенности изображена миссис Хант, мать Фонни, женщина, в которой религиозное ханжество побеждает даже естественное материнское чувство: узнав, что будущий ребенок Фонни и Тиш был «зачат во грехе», она готова поверить и чудовищной лжи, возведенной на сына. Да и сама негритянская коммуна лишается однозначного качества моральной чистоты: на Бийл — стрит, одной из улочек Гарлема, происходят и поножовщина, и пьяные дебоши, и кражи… А с другой стороны, белый цвет кожи утрачивает свой непременно зловещий и враждебный оттенок: адвокат Хейворд не за один лишь гонорар, а по совести, истинно хочет помочь Фонни выйти из тюрьмы.

Такая переоценка прочно, казалось бы, сложившихся идей дает неожиданный, порой художественный эффект. Вдруг обнаруживаются —возможно, и неосознанные —переклички с Фолкнером: и Шэрон —мать Тиш, несгибаемая, добрая, многотерпеливая женщина —вполне напоминает Дилзи из «Шума и ярости», и возникшее внезапно рассуждение о времени привело на память Фолкнера, и некоторые куски прозы, по ритмике и даже лексике, близки прозе знаменитого писателя. А ведь было время, когда Болдуин, только — только входивший в литературу, гневно нападал на Фолкнера, осуждая консервативные взгляды последнего на негритянскую проблему. Положим, в этой полемике у Болдуина была своя правота, и, бесспорно, он и сейчас мог бы повторить сказанное почти два десятка лет тому назад. Но при всем том художественная, так сказать, реабилитация Фолкнера говорит о многом. Говорит о новых масштабах художественного видения. У автора «Шума и ярости», «Света в августе», «Авессалома» негритянская проблема всегда разрасталась до масштабов общечеловечности, а теперь и Болдуину становятся тесны былые рамки.
Вот в этом, собственно, и состоит главная победа художника. Из его книги ушел опасный шум «черных бунтов», которые, мнилось недавно еще, и составляют смысл современности —и пришла жизнь, раскрывающаяся в обыденных своих проявлениях: улица, боль и нищета негритянского квартала. И в то же время —широкие горизонты человеческого братства, спайки простого трудового народа.

Бийл — стрит заговорила, тронулась с места, объединилась в общем деле, в борьбе за справедливость; ее заставляют молчать, убивают и бросают за решетку, но постоянное давление лишь увеличивает силы сопротивления.
Вовсе не идеальны ее обитатели, даже и те, что пробуждают безусловное авторское и читательское доверие: допустим, отец Тиш, Джозеф Рнверс, идет и на подлог и на прямой обман, лишь бы добыть деньги, необходимые для освобождения Фонни под залог. Но жива в нем внутренняя стойкость, есть какой — то стержень человечности, заставляющий идти на самые тяжкие жертвы —до конца.

Именно эта способность и пробуждает надежду на то, что круг привычного существования удастся прорвать. Надежду —не больше. Будущее героев, хоть Фонни удалось выбраться из тюрьмы, хоть и слышен в финале требовательный крик родившегося у Тиш ребенка, вовсе небезусловно. Препятствия предстоит преодолевать вновь и вновь, и кто знает, каких новых жертв потребует борьба.
Но самый порыв к освобождению —неостановим. Снова вспомним об этапах движения искусства. В былые времена, совсем недавно еще, путь Тиш от неведения, простодушия, бытовой повседневности (она служит в парфюмерном магазине)к осознанию своей деятельной роли в жизни, своей ответственности —легко мог иметь конечной целью сугубо национальную, «черную» зрелость. Впрочем, почему «мог»? скажем, судьба негритянской девушки Йорубы, героини уже известного нам «Котильона», таким именно образом и сложилась. О пьесах популярного в 60 — е годы негритянского драматурга и поэта Лероя Джонса уже и говорить не приходится: они насквозь пронизаны идеями черного экстремизма. У Болдуина, автора «Бийл — стрит», иначе: пробуждение национального сознания юной Тиш —это и движение ее гражданского, классового самосознания, крепнущее ощущение связи с людьми не только своей расы, но со всеми, кто, как она, лишен в этом мире права на человеческое счастье. Вот почему неожиданно, даже и парадоксально, возникает ощущение родства между ней и той, что была по сути виновницей ее несчастья, по чьему навету бросили в тюрьму ее жениха —пуэрториканкой Викторией: ведь толкнуло эту женщину на ложь немыслимо тяжкое существование.

В лице Д. Болдуина американская литература возвращается к жизненным сферам и человеческим характерам, давно, с 30 — х годов, со времен лучших книг Стейнбека, в общем — то ею забытым: простые люди нации, сохраняющие во враждебных условиях силу духа, упорство, способность к глубокому переживанию. Но для этого приходится восстанавливать утраченную было —уже позже, в минувшее десятилетие, веру в поэзию, чувство художника, умеющего за поверхностным, «массовым» слоем жизни увидеть глубину истинного конфликта, приходится, коротко говоря, возрождать искусство.