1 часть
2 часть
3 часть
4 часть

Опыт Болдуина весьма выразителен, ибо перемены всегда очевиднее обнаруживаются в пределах одной творческой судьбы. В то же время он, этот опыт, даже и взятый расширительно, в общей художественной ситуации современной Америки, совсем не абсолютен. Прорывы былых тенденций возникают на разных участках, в разных формах, на разном жизненном материале —порой и на том, который, казалось бы, толкает в сторону накатанной колеи, поверхностного воспроизведения жизни, ложной «политизации».
Фильм «Кабаре» появился еще в 60 — е годы, но по эстетике своей, по режиссерскому решению сюжета как бы не совпадал с господствовавшими тогда художественными верованиями, предвещал сдвиги, характерные уже для следующего десятилетия.
Германия рубежа 20 —30 — х голов нынешнего столетия. Позор Версаля, крах Веймарской республики, инфляция. Тускло освещенные улицы, унылая серость каменных зданий, клонящиеся к земле спины случайных прохожих. Л на фоне всего этого, будто пир во время чумы, берлинский ночной клуб: размалеванные лица танцовщиц, назойливые ритмы джаза, распятая в страшной улыбке маска конферансье. Как нетрудно было бы здесь соскользнуть на путь дешевого развлекательства; как соблазнительно столкнуть в прямом противопоставлении нищету улицы и угарное веселье толстосумов; можно бы еще показать вариант на тему: «перерождение падших душ»сюжет и состав участников дают такую возможность, одна из девиц кабаре влюбляется в приезжего американца, симпатичного и скромного молодого человека.
Ничего этого в фильме нет. Его отличают точный художественный вкус, глубина гуманистической идеи. Несмотря на шум кабаре, несмотря на динамизм сюжета, этот фильм, я бы сказал, тихий, а драматизм его —это драматизм внутреннего переживания. На героя —этого самого американца —обрушиваются соблазны «сладкой жизни», он сталкивается и даже становится жертвой первых выступлений фашистских молодчиков (жуткое впечатление производит хор подростков, распевающих нацистские песни). А он стойко, упорно, не поддаваясь никаким соблазнам, мужественно перенося удары судьбы, вступая, если надо и в прямую борьбу, сохраняет простоту и достоинство человечности. Контраст действительно возникает —между олеографическим глянцем кабаре и скромной, не заявляющей о себе громко сосредоточенности духа; но он, контраст этот, и выявляет как раз высшую ценность жизни: это —человек.
Автор фильма нисколько не рассчитывает, напротив, всячески избегает плоских параллелей с нынешней американской действительностью. Но сила художественного образа, но глубина проникновения в жизненные конфликты таковы, что современный смысл произведения выявляет себя и без специальных, всегда столь раздражающих указаний. Олвин Тоффлер, американский социолог и футуролог, автор знаменитой книги «Столкновение с будущим», пишет о «легко заменяемом человеке» как характерном феномене «технологической эры». В этих условиях фильм «Кабаре» утрачивает качество временной прикрепленности и звучит обращением к современникам.
Таковы неиссякаемые потенции искусства —если, конечно, оно задевает существенное в жизни людей. Исторические дистанции в этих случаях резко сокращаются, и прошлое начинает взывать к настоящему.
«Была Американская мечта: земное святилище для человека —одиночки… Не просто идея, но состояние: живое человеческое состояние, долженствующее возникнуть одновременно с рождением самой Америки, зачинающееся, создающееся и заключающееся в самом воздухе, в самом слове —Америка, состояние, которое мгновенно, сейчас же одухотворит всю землю, подобно воздуху». Такими словами начинается эссе Уильяма Фолкнера «О частной жизни», а дальше автор, с горечью, недоумением оглядываясь окрест, в современности, обнаруживает, что Мечту предали, отбросили, надругались над ней. У Фолкнера возникшая антиномия, разительный контраст между прошлым и настоящим выражен с привычной для этого писателя страстностью, но в принципе подобная модель мышления вообще в высокой степени характерна для Америки XX в. Сколь бы ни отталкивали картины и явления нынешней жизни —упадок индивидуального человеческого достоинства, опасное распространение технократических идей, коррупция, насилие, расцвет материальной культуры в ущерб ценностям духа и т. д.прошлое всегда оставалось несомненным. Отцы — пилигримы, пересекшие Атлантику и основавшие первые поселения в Новой Англии, потом война за независимость и пионеры, осваивавшие огромный дикий материк, «граница», зовущая смелых и решительных, все это и многое другое, важное и несущественное, бесспорное и сомнительное с точки зрения морали, окрашивалось постепенно в цвета романтического идеала, действительно превращалось в мечту («страна великих возможностей»), пусть и неосуществленную, легенду, миф. Музыкой звучали имена, названия, понятия, тоже утрачивавшие постепенно свой реальный и совсем неоднозначный смысл, —«Мэйфлауэр» и «Леди Арабелла», Вашингтон и Джефферсон, Дэииэл Бун и Дэви Крокетт, «джексоновская демократия», скваттеры, трапперы…
Миф используется пропагандой, к мифу охотно обращаются сочинители чтива, стремящиеся поднять упадающий дух современников и возродить в них веру в идеалы американской демократии. Но ведь и не только они. Истинное искусство тоже не раз в XX в. обращалось к этому, теперь уже скорее психологическому, нежели реальному феномену. О Фолкнере можно говорить и говорить, однако же и в рассказах Хемингуэя возникают картины нетронутой природы дикого Запада —один из непременных обликов Мечты; и у Фитцджералда в финале горькой, беспощадной, поэтической книги«Великий Гэтсби»проступает вдруг такая картина: «И по мере того, как луна поднималась все выше, стирая очертания ненужных построек, я прозревал древний остров, возникший некогда перед взором голландских моряков, нетронутое зеленое лоно нового мира. Шелест его деревьев, тех, что потом исчезли, уступив место дому Гэтсби, был некогда музыкой последней и величайшей человеческой мечты; должно быть, на один короткий, очарованный миг человек затаил дыхание перед новым континентом, невольно поддавшись красоте зрелища, которого он не понимал и не искал, ведь история в последний раз поставила его лицом к лицу с чем — то, соизмеримым заложенной в нем способности к восхищению.
… Так мы и пытаемся плыть вперед, борясь с течением, а оно все сносит и сносит наши суденышки обратно в прошлое».
Животворная сила легенды столь велика, что захватила на время даже и те слон культуры, что поднялись на поверхность общественной жизни под знаменами разрыва с традицией —возникло было движение «новых новых левых», в его рамках болезненный интерес к древним восточным религиям сочетался с возвратом к природной жизни, вкус к которой в Америке XX в. был утрачен безнадежно, но которая в былые времена —в чем и прелесть их —обеспечивала духу стойкость и чистоту. Опыт Торо, удалившегося на два года в окрестности Конкорда, в уединенную хижину на берегу уолденского пруда, стал едва ли ни образцом.
И вот этот самый, должно быть, прочный и долговечный идеал вдруг подвергается сомнению, да что там сомнению —решительному отвержению. В 1973 г. в США появилась книга, вызвавшая —и до сих пор вызывающая —оживленные литературно — критические толки: «Бэр» Гора Видала. Автор ее —фигура очень известная, но слишком высокой репутацией никогда не пользовавшаяся. На счету у Видала, не говоря о публицистике и пьесах, около полутора десятков романов, отличающихся высокой техникой письма, умело закрученным сюжетом, живописью характеров —и довольно мелким, хотя и претендующим на значительность, общественным содержанием: пример тому хотя бы переведенный на русский язык «Вашингтон, округ Колумбия». Словом, популярный и весьма стремящийся к успеху автор, порой переходящий в этом стремлении опасную грань «массовости»: например одно из недавних сочинений, «Майра Брекенридж», явно отдает порнографией.
В новом романе, названном по имени исторического лица, Аарона Бэра, участника американской революции, вице — президента США в правительстве Джефферсона, тоже вполне различимы следы беллетризации, расчет на нетребовательную аудиторию —весьма банальна любовная история рассказчика, служащего адвокатской конторы и журналиста Чарлза Шайлера и Элен Джуит, совсем юной содержанки из публичного дома; вовсе мелодраматичен финал: обнаруживается, что Шайлер —это незаконный сын своего патрона, Бэра.
И все — таки подобные элементы содержания воспринимаются скорее как дань неразвитому читательскому вкусу, само же содержание —глубоко, значительно и неожиданно.