1 часть
2 часть
3 часть
4 часть
5 часть
Аарон Бэр —загадочная, до сих пор не проясненная фигура американской истории: ученые все спорят, кто это был —сильный, проницательный политик или авантюрист, интриган, злоумышлявший против демократических принципов новой республики, стремившийся к расколу союза штатов и претендовавший на неограниченную, монархическую власть. В этом споре у Видала есть своя позиция —его симпатии явно на стороне героя, он считает, что суд над Бэром, организованный Джефферсоном, и последующее изгнание первого —дело явно несправедливое, акт политической мести. Впрочем, тут автор опирается скорее на эмоции, чем на документы (хоть, по собственному признанию, и «изучил все доступные материалы об Аароне Бэре и его эпохе»); к тому же, в одном поистине зловещем эпизоде из биографии Бэра писатель явно обеляет его, выставляет едва ли не в рыцарском свете: дуэль с Александром Гамильтоном, государственным секретарем США в 1800 —1804 гг., изображена как честный поединок, в то время как по существу имело место убийство —к тому времени Гамильтон практически лишился зрения.

Но вовсе не ради восстановления исторического лица была написана книга. «Бэр» в большей своей части построен в виде дневников умирающего политика, охватывающих несколько десятилетий американской жизни, начиная с войны за независимость, но дневники эти придуманы и сочинены автором. Черты реальных лиц сдвинуты (пусть, по видимости, и сохраняют безусловную связь с оригиналами), а действительная история «отредактирована» художником, весьма очевидно —в том — то смысл предпринятого экскурса в прошлое и состоит —взламывающим привычные представления о былом. Джордж Вашингтон, герой революции, первый американский президент, предстает здесь лишь как бездарный генерал, не выигравший в жизни ни одного сражения. Что же до его государственной деятельности, то, по словам Бэра, «большую часть своего президентства он проводил за придумыванием монограмм, моделей одежды и роскошных конных экипажей, не говоря уже о протоколе пышных церемониалов, в чем ему помогал Гамильтон». Томас Джефферсон —не более чем респектабельный политический интриган, безудержный честолюбец, доходящий в своем стремлении к власти и уверенности в собственной непогрешимости едва ли не до безумия. Вашингтон Ирвинг —первый национальный писатель Америки —личность несколько сомнительная, втянутая в закулисные махинации. И так далее. О персонажах второго плана (тоже, как утверждает в послесловии автор, фигурах реально бывших, но, признаться, в этом качестве вовсе не воспринимаемых) и говорить не приходится: продажные репортеры, бесчестные лоббисты, хозяйка дома терпимости миссис Таунсенд, сочетающая свое ремесло с прилежным чтением проповедей Джонатана Эдуардса, знаменитого теолога XVIII в., известного своим нравственным максимализмом, словом, эффект гротеска, не меньше. Да и сама — то завязка действия —какова? Политические противники Мартина Ван Бюрена, демократического кандидата на президентских выборах 1840 г., узнав о том, что Шайлер составляет жизнеописание Бэра, убеждают его собрать доказательства того, что Ван Бюрен —незаконный сын бывшего вице — президента и, таким образом, скомпрометировать неугодного претендента.

Так постепенно складывается картина всеобщего морального распада, сопровождавшего первые же годы становления союза американских штатов и бросающего весьма мрачный свет на весь тот грандиозный эксперимент, каким привыкли видеть американцы свою резолюцию. Протекционизм, ложь, подкуп, считавшиеся принадлежностью нового времени, оказывается возникли еще в колыбели американской республики.
«Почему исторический роман, а не история? говорится в послесловии от автора.Для меня прелесть исторического романа состоит в том, что автор его может быть столь же скрупулезным (и столь же небрежным!), сколь историк, и в то же время не только сохранять право перемешивать события во времени, но, что всего важнее, и определять мотивы действия —то. чего ни в коем случае не следует делать истинному историку или биографу».

В «Бэре» все — таки, даже и для исторического романа, слишком много «мотивов» и слишком мало «скрупулезности». Об этом даже и говорить не приходится. В любом случае американская революция была не бунтом самолюбий, как ее изображает Видал, а «набатным колоколом для европейской буржуазии» (Маркс).

Но понятны и художественные преувеличения «Бэра»автор не историю американскую «разоблачить» стремился, ему надо было поколебать миф, вернуть американцам чувство реальности, отнять у них —у современников —счастливую уверенность в том. что все устроится само собой, ибо истоки кристально чисты. Об этом, между прочим, писал тот же Скотт Фицджсралд: «Гэтсби верил в зеленый огонек, свет неимоверного будущего счастья, которое отодвигается с каждым днем. Пусть оно ускользнуло сегодня, не беда —завтра мы побежим еще быстрее, еще дальше станем протягивать руки… И в одно прекрасное утро...». С тех пор, как написаны были эти слова, прошло, правда, полвека, но легенда, хоть и поблекла, хоть и оттесняется все дальше повседневными делами, сохраняет все же свою привлекательность.

Да, оглядываясь назад, в далекую историю, Гор Видал обращается к современникам —это бесспорно. И не в том дело, что одна из ситуаций романа очень близко напоминает подробности отставки президента Никсона. Как раз хорошо, что непосредственных аллюзий писатель чаще всего избегает, эта едва ли не исключение. А вот другое важно —самая атмосфера истории, как ее изображает романист, неизбежно приближает к современности: политические склоки, предшествующие президентским выборам, обман, насилие —возлюбленная Шайлера становится жертвой садистского убийства; сокращение зоны индивидуальной свободы, вовлечение личности в тот процесс, который в XX в. привел к появлению, как говорят социологи, «организованного человека».

К тому же и избранная форма повествования как будто прямо свидетельствует о непосредственной связи с жизнью —журнал как никак. Для художника, стремящегося не просто воспроизвести подробности подлинных биографий, но извлечь из них некоторый моральный итог, места вроде и не остается. Только все это не так.

Обманчива дневниковая последовательность композиции: ведь в романе постоянно сменяются и временные планы, и голоса рассказчиков: то слово берет сам полковник Аарон Бэр, записывающий свои воспоминания, в которых воскрешаются годы освободительной войны и начальный период республики, то его вытесняет Чарлз Шайлер, и тогда действие переносится в современность (романную современность): в 30 — е годы XIX в. Так достигается объемная глубина повествования, позволяющая автору точнее выразить идею: моральный кризис, свидетелями которого становятся оба —полковник, на склоне лет вернувшийся из эмиграции, и молодой еще журналист, был, оказывается, «запрограммирован» героическим временем Америки (то есть, по утверждениям Бэра, оно вовсе не героическое, а, напротив, растленное и фальшивое).
Только кажется репортажной и манера книги, хотя этот «обман» обнаруживается не сразу. Лишь по мере чтения начинаешь ощущать тонкую стилизацию, к которой прибегает автор, стилизацию под дневники, послания, речи, жизнеописания, словом, те литературные жанры, которые были распространены в XVIII —начале XIX в. и предшествовали истинному расцвету литературы США. Деловитость, четкость, ненавязчивый, порой и грубоватый юмор, а с другой стороны, неожиданный пафос, иногда сентиментальность —все то, что характерно для повествовательного тона «Бэра», не прямо, но воскрешает — таки в памяти и «Письма американского фермера» Кревекера, и «Заметки о Виргинии» Джефферсона, и «Жизнь и достопамятные деяния Джорджа Вашингтона», описанные М. Уимсом (хотя в оценке этих деяний автор XIX в. и современный писатель —прямые антагонисты).

Коротко говоря, постоянно в «Бэре» присутствует художник, и это возвышает роман над ложно понятой злободневностью и в то же время, на уровнях более значительных, приближает его к жизни, то, чего, чтобы далеко не ходить за примерами, был лишен во многом архисовременный, казалось бы, «Вашингтон» того же автора.

О прошедшем, даже и только что прошедшем, говорить всегда проще, чем о нынешнем. История не повторится, не переиграет себя, она отстоялась в некоторых формах —остается эти формы определить. Современность же движется, искусство развивается на наших глазах и всегда готово «подвести» наблюдателя, устремиться в новом направлении, нарушить кажущуюся стройность выводов. Вот почему не стоит торопиться с заключениями. А если какой — то итог все же нужен, можно, думается, сказать так: в американское искусство, пережившее недолгий, но болезненный период нигилистического отношения к творчеству, возвращается творец, мастер. Само же искусство, проникая за пределы поверхности жизни, отказываясь удовлетворяться видимостью правды, ищет иных путей воссоздания жизни, вырабатывает подлинную художественную формулу времени.